Неточные совпадения
Он бросил фуражку с перчатками на стол и начал обтягивать фалды и поправляться перед зеркалом;
черный огромный платок, навернутый на высочайший подгалстушник, которого щетина поддерживала его подбородок, высовывался на полвершка из-за воротника; ему показалось мало: он вытащил его кверху до ушей; от этой трудной работы, — ибо воротник
мундира был очень узок и беспокоен, — лицо его налилось кровью.
Молодые же были в дворянских расстегнутых
мундирах с низкими талиями и широких в плечах, с белыми жилетами, или в
мундирах с
черными воротниками и лаврами, шитьем министерства юстиции.
В его лице и фигуре, от коротко обстриженных
черных волос и свежевыбритого подбородка до широкого с иголочки нового
мундира, всё было просто и вместе изящно.
Я его не помню; сказывают, недалекий был человек, с большим носом и веснушками, рыжий и в одну ноздрю табак нюхал; в спальне у матушки висел его портрет, в красном
мундире с
черным воротником по уши, чрезвычайно безобразный.
День, с утра яркий, тоже заскучал, небо заволокли ровным слоем сероватые, жидкие облака, солнце, прикрытое ими, стало, по-зимнему, тускло-белым, и рассеянный свет его утомлял глаза. Пестрота построек поблекла, неподвижно и обесцвеченно висели бесчисленные флаги, приличные люди шагали вяло. А голубоватая, скромная фигура царя, потемнев, стала еще менее заметной на фоне крупных, солидных людей, одетых в
черное и в
мундиры, шитые золотом, украшенные бляшками орденов.
Старик, исхудалый и почернелый, лежал в
мундире на столе, насупив брови, будто сердился на меня; мы положили его в гроб, а через два дня опустили в могилу. С похорон мы воротились в дом покойника; дети в
черных платьицах, обшитых плерезами, жались в углу, больше удивленные и испуганные, чем огорченные; они шептались между собой и ходили на цыпочках. Не говоря ни одного слова, сидела Р., положив голову на руку, как будто что-то обдумывая.
Тогда инженеры путей сообщения и «публичных зданий» получали военную выправку и носили довольно красивый
мундир с аксельбантом и каску с
черным волосяным султаном.
И когда Рабинович, типичный еврей, с необыкновенно
черной бородой и курчавыми волосами, в
мундире с шитьем и при шпаге, входил в «присутствие», — в нем нельзя было узнать Рабиновича — торговца, сидевшего в свободные часы в своей лавочке или за меняльным столиком.
Военные портные уже уведомлены, какого цвета надо пришивать петлички к заказанным
мундирам и какого цвета кантики: белого, красного, синего или
черного.
В описываемую нами эпоху, когда ни одно из смешных и, конечно, скоропреходящих стремлений людей, лишенных серьезного смысла, не проявлялось с нынешнею резкостью, когда общество слепо верило Белинскому, даже в том, например, что «самый почтенный
мундир есть
черный фрак русского литератора», добрые люди из деморализованных сынов нашей страны стремились просто к добру.
Все знали, что у Давыдовской был некогда муж, маленький черненький человечек, ходивший по праздникам в
мундире с узенькими фалдочками и в треугольной шляпе с
черным пером.
— Так помните же, — подлетая на своих
черных крыльях к Рациборскому, начал каноник, — помните, что со времен Поссевина нам нет здесь места, и мы пресмыкаемся здесь или в этом шутовском маскараде (ксендз указал на свой парик и венгерку), или в этом московском
мундире, который хуже всякого маскарада. Помните это!
Помимо отталкивающего впечатления всякого трупа, Петр Григорьич, в то же утро положенный лакеями на стол в огромном танцевальном зале и уже одетый в свой павловский
мундир, лосиные штаны и вычищенные ботфорты, представлял что-то необыкновенно мрачное и устрашающее: огромные ступни его ног, начавшие окостеневать, перпендикулярно торчали; лицо Петра Григорьича не похудело, но только
почернело еще более и исказилось; из скривленного и немного открытого в одной стороне рта сочилась белая пена; подстриженные усы и короткие волосы на голове ощетинились; закрытые глаза ввалились; обе руки, сжатые в кулаки, как бы говорили, что последнее земное чувство Крапчика было гнев!
Около стен залы сидели нетанцующие дамы с открытыми шеями и разряженные, насколько только хватило у каждой денег и вкусу, а также стояло множество мужчин, между коими виднелись чиновники в вицмундирах, дворяне в своих отставных военных
мундирах, а другие просто в
черных фраках и белых галстуках и, наконец, купцы в длиннополых, чуть не до земли, сюртуках и все почти с огромными, неуклюжими медалями на кавалерских лентах.
Александр Павлович был в Преображенском
мундире, с аксельбантами на правой руке, но без эполет, которых тогда не носили; в белых погонах и коротких ботфортах, на голове высокая трехугольная шляпа с
черным султаном на гребне и белым плюмажем по краям.
Когда тот приехал к ним, то застал у них несколько военных в
мундирах и несколько штатских в
черных фраках и в безукоризненном белье.
Был тут попечитель нашего округа Новиков, генерал в серебряных эполетах, товарищ министра народного просвещения кн. М. С. Волконский, высокий, с узким лицом и редкой
черной бородой, в каком-то гражданском темно-лиловом
мундире с золотым шитьем.
На другой день, надев парадный
мундир, во всех орденах, окруженный блестящим штабом, князь отправился осматривать только что заложенный на берегу
Черного моря редут, почти под самыми стенами Очакова.
В двенадцать часов Калинович, переодевшись из
мундира в
черный фрак, в
черный атласный шарф и
черный бархатный жилет и надев сверх всего новое пальто, вышел, чтоб отправиться делать визиты, но, увидев присланный ему экипаж, попятился назад: лошадь, о которой Петр Михайлыч так лестно отзывался, конечно, была, благодаря неусыпному вниманию Палагеи Евграфовны, очень раскормленная; но огромная, жирная голова, отвислые уши, толстые, мохнатые ноги ясно свидетельствовали о ее солидном возрасте, сырой комплекции и кротком нраве.
Восьмого мая, вернувшись с последнего экзамена, закона божия, я нашел дома знакомого мне подмастерье от Розанова, который еще прежде приносил на живую нитку сметанные
мундир и сюртук из глянцевитого
черного сукна с отливом и отбивал мелом лацкана, а теперь принес совсем готовое платье, с блестящими золотыми пуговицами, завернутыми бумажками.
Бенефисы Далматова и Свободиной-Барышевой собирали всю аристократию, и ложи бенуара блистали бриллиантами и
черными парами, а бельэтаж — форменными платьями и
мундирами учащейся молодежи. Институток и гимназисток приводили только на эти бенефисы, но раз вышло кое-что неладное. В бенефис Далматова шел «Обрыв» Гончарова. Страстная сцена между Марком Волоховым и Верой, исполненная прекрасно Далматовым и Свободиной, кончается тем, что Волохов уносит Веру в лес… Вдруг страшенный пьяный бас грянул с галерки...
Мундиры с красными воротниками с шитьем за год перед этим отменили, и мы ходили в
черных сюртуках с синими петлицами.
Это был высокий, полный человек с некрасивыми, выразительными чертами лица, сильный брюнет с
черными глазами — истый тип малоросса. Лицо его было омрачено какой-то тенью, а высокий лоб покрыт морщинами гораздо более, чем обыкновенно бывает у людей его лет. Одет он был в армейский
мундир, но и без того, по одной осанке, можно было безошибочно узнать в нем военного.
Рядом с Матвеем шагал длинный и похожий на скворешницу Пушкарь в невиданном, тёмно-зелёном
мундире с позументами на воротнике и на рукавах, с медными пуговицами на груди и большой
чёрной заплатой подмышкой. Иногда он, оборачиваясь назад, поднимал руку вверх и строго командовал...
В дверях показались два подростка в расстегнутых
мундирах технического училища, а за ними, уже из залы, видна была низменная фигура молодого брюнета в бородке, с золотым pince-nez, в белом галстуке при
черном, чрезмерно длинном сюртуке, — помощник присяжного поверенного Мандельштауб, из некрещеных евреев.
Берта принесла ей
черное шелковое платье, ее «
мундир», как она называла.
Дежурный, вновь назначенный флигель-адъютант, сияющий новым
мундиром, эполетами, аксельбантами и румяным, еще не истасканным лицом с
черными усиками и височками, зачесанными к глазам так же, как их зачесывал Николай Павлович, почтительно встретил его.
Две вещи здесь как-то странно останавливали внимание: небольшой погнутый самовар, стоявший на полке, и
черная рамка с остатком грязного стекла и портретом какого-то генерала в красном
мундире, висевшая около икон.
Г-н Ратч шел сзади, придерживаясь концами пальцев за крышу, и все твердил: «Легче, легче!» За ним вперевалочку плелась Элеонора Карповна, в
черном платье, тоже с плерезами, окруженная всем своим семейством; после всех выступал Виктор в новеньком
мундире, при шпаге, с флером на рукоятке.
В свите генерал-вахтмейстера находится Вольдемар из Выборга. Нынешний день он в шведском
мундире, на коне и с оружием. Генерал, шутя, называет его своим лейбшицом [Лейбшиц — телохранитель, сберегательный стрелок или денщик. — См. Воинский Устав.]. Вольдемар усмехается на это приветствие, и в
черных глазах его горит дикий пламень, как у волка на добычу в темную ночь.
Да уж изменился больно ён, прежде-то, при
мундире да при орденах, красавец лихой был, а тут осунулся,
почернел, опять и одежа… одначе я-таки признал его, по рубцу больше: на левой щеке рубец был, в Дагестане ему в набеге шашкой вдарили…
В эти же дни в домах
чернили парадные сапоги, белили ретузы и приготовляли слежавшиеся и поточенные молью
мундиры.
Я того мнения, что
черный фрак как-то солиднее. Цветные больше идут секретарям, титулярным и прочей мелюзге, молокососно что-то. Те, которые чином повыше, должны больше наблюдать, как говорится, этого… вот позабыл слово! и хорошее слово, да позабыл. Да, батюшка, уж как ты там себе ни переворачивай, а надворный советник тот же полковник, только разве что
мундир без эполет. Эй, Степан!
О Гончаровой не упоминалось вовсе, и я о ней узнала только взрослой. Жизнь спустя горячо приветствую такое умолчание матери. Мещанская трагедия обретала величие мифа. Да, по существу, третьего в этой дуэли не было. Было двое: любой и один. То есть вечные действующие лица пушкинской лирики: поэт — и
чернь.
Чернь, на этот раз в
мундире кавалергарда, убила — поэта. А Гончарова, как и Николай I, — всегда найдется.
Перед глазами наших посетителей виднелись всюду
мундиры, а местами и звезды, фраки, пиджаки; головы — плешивые, седые, рыжие,
черные, белокурые; дамские уборы — красивые и безобразные.
Посредине кубрика, на длинном обеденном столе, покрытом ковром, лежал капитан Пэд. Упорно не закрывавшиеся глаза его были обращены к потолку, словно там, в просмоленных пазах, скрывалось объяснение столь неожиданной смерти. Лицо стало еще
чернее, распухло, лишилось всякого выражения. Труп был одет в парадный морской
мундир, с галунами и блестящими пуговицами; прямая американская сабля, добытая с китоловного судна, лежала между ног Пэда. Вспухшие кисти рук скрещивались на высокой груди.
Дитя смотрело, должно быть, на мою одинокую фигуру, невиданную и странную, в
черном пальто и шляпе, в этом царстве серых халатов и военных
мундиров.
Перед тарантасом, блестя своим чистым
мундиром, с сияющими на солнце пуговицами и полупогонами и лаковыми сапогами, стоял осанистый, с
черными бакенбардами человек и говорил что-то громко, хриплым повелительным голосом.
Очень хорошо помню платья, мужские и женские,
черные и цветные, очень ясно вижу до сих пор даже один генеральский
мундир, но над ним настолько бессилен вызвать памятью хоть какое-нибудь лицо, словно это не было настоящим и живым, а только вывеской у военного портного.
А я? И я также… Я бы даже поменялся с ним. Как он счастлив: он не слышит ничего, не чувствует ни боли от ран, ни смертельной тоски, ни жажды… Штык вошел ему прямо в сердце... Вот на
мундире большая
черная дыра; вокруг нее кровь. Это сделал я.
Белая, пухлая шея его резко выступала из-за
черного воротника
мундира; от него пахло одеколоном.
Подле Кутузова сидел австрийский генерал в странном, среди
черных русских, белом
мундире.